Виконт де Бражелон или десять лет спустя. Том 3 - Страница 82


К оглавлению

82

– Хорошо, пусть будет по-вашему.

– Все это время Вольер расчерчивал зеркало.

– Это было неплохо придумано.

– Еще бы! Мне чрезвычайно понравился этот способ; он очень почтителен и отводит каждому его место.

– И чем же все это кончилось?

– Тем, что никто так и не прикоснулся ко мне.

– Кроме трех подмастерьев, которые вас поддерживали.

– Разумеется, но я ужо, кажется, изложил, какое различие между тем, чтобы позволить себя поддерживать, и том, чтобы позволить снять с себя мерку.

– Вы правы, – сказал д'Артаньян, говоря одновременно себе самому:

«Черт возьми, или я глубоко заблуждаюсь, или этот мошенник Мольер и в самом деле получил от меня драгоценный подарок, и в какой-нибудь из его комедий мы вскоре увидим сцепу, списанную с натуры».

Портос улыбался.

– Чему вы смеетесь? – спросил его д'Артаньян.

– Нужно ли объяснять? Я улыбаюсь, так как считаю себя счастливцем.

– Безусловно, я не знаю ни одного человека счастливее вас. Но какое же новое счастье привалило вам, мой милый Портос?

– Поздравьте меня.

– С удовольствием.

– По-видимому, я первый, с кого сияли этим способом мерку.

– Вы уверены в этом?

– Почти. Некоторые знаки, которыми обменялся Вольер с подмастерьями, внушили мне эту уверенность.

– Но, дорогой друг, меня это нисколько не удивляет, раз вы имели дело с Мольером.

– Вольером!

– Да нет же, черт подери! Зовите его, бог с вами, Вольером, но для меня он и впредь будет Мольер. Так вот, я сказал, что меня это нисколько не удивляет, раз вы имели дело с Мольером. Он человек очень смышленый, и именно вы внушили ему блестящую мысль.

– И я уверен, что она послужит ему в дальнейшем.

– Еще бы! Думаю, что она и впрямь послужит ему, и притом весьма основательно. Ибо, видите ли, дорогой мой Портос, из наших сколько-нибудь известных портных не кто иной, как Мольер, лучше всех одевает наших баронов, наших графов и наших маркизов… в точности по их мерке.

Произнеся эти слова, которые мы не собираемся обсуждать ни со стороны остроумия, ни с точки зрения их глубины, д'Артаньян, увлекая за собой Портоса, вышел от Персерена и сел вместе с бароном в карсту. Мы их в пей и оставим и, если это угодно читателю, исследуем в СенМанде за Мольером и Арамисом.

Глава 33.
УЛЕЙ, ПЧЕЛЫ И МЕД

Ваннский епископ, весьма недовольный встречей с д'Артаньяном у Персерена, возвратился в Сен-Мапде и достаточно дурном настроении. Мольер, напротив, восхищенный тем, что ему удалось сделать такой превосходный набросок и что, захоти он превратить этот набросок в картину, оригинал у него всегда под рукой, – Мольер вернулся в самом радостном расположении духа.

Вся левая сторона первого этажа дома была заполнена эпикурейцами: тут собрались все парижские знаменитости из числа тех, с кем Фуке был близок. Все они, уединившись в своих углах, занимались, подобно пчелам в ячейках сот, изготовлением меда для королевского пирога, которым Фуке предполагал угостить его величество Людовика XIV на предстоящем празднестве в Во.

Пелисон, подперев рукой голову, возводил фундамент пролога к «Несносным» – трехактной комедии, которую предстояло представить Поклону де Мольер, как говорил д'Артаньян, или Коклену де Вольер, как говорил Портос.

Лоре со всем простодушием, присущим ремеслу журналиста, – ведь журналисты всех времен были всегда простодушными, – сочинял описание еще не состоявшегося празднества в Во.

Лафонтен переходил от одних к другим, как потерянная, рассеянная, назойливая и несносная тень, гудящая и нашептывающая каждому на ухо всякий поэтический вздор. Он столько раз мешал Пелисону сосредоточиться, что тот наконец, подняв недовольно голову, попросил:

– Отыскали бы мне, Лафонтен, хорошую рифму; ведь вы утверждаете, что прогуливаетесь в рощах Парнаса.

– Какая вам нужна рифма? – спросил баснописец, именуемый так г-жой де Севинье.

– Мне нужна рифма к свет.

– Бред, – отвечал Лафонтен.

– По, друг мой, куда же вы сунетесь со своим бредом, когда речь идет о прелестях Во? – вставил Лоре.

– К тому же, – заметил Пелисон, – это не рифма.

– Как так не рифма? – вскричал озадаченный Лафонтен.

– У вас отвратительная привычка, мой милый, привычка, которая помешает вам стать первоклассным поэтом. Вы небрежно рифмуете.

– Вы это и вправду находите, Пелисон?

– Да, нахожу. Знайте же, что всякая рифма плоха, если можно отыскать лучшую.

– В таком случае отныне я пишу только прозой, – сказал Лафонтен, воспринявший упрек Пелисона всерьез. – Я и так не раз уже думал, что я шарлатан, а не поэт, вот что я такое! Да, да, да, это – чистая правда.

– Не говорите этого, друг мой! Вы слишком к себе придирчивы. В ваших баснях много хорошего.

– И для начала, – продолжал Лафонтен, – я сожгу сотню стихов, которые я только что сочинил.

– Где же ваши стихи?

– В голове.

– Но как же вы их сожжете, раз они у вас в голове?

– Это правда. Но если я их не предам сожжению, они навеки застрянут в моем мозгу, и я никогда по забуду их.

– Черт возьми, – заметил Лоре, – это опасно, ведь так недолго и спятить.

– Черт, черт, черт, черт! Как же мне быть?

– Я нашел способ, – предложил Мольер, входя в комнату.

– Какой?

– Сначала вы записываете свои стихи на бумаге, а потом сжигаете их.

– До чего просто! Никогда бы мне не придумать такого! Как же он остроумен, этот дьявол Мольер! – сказал Лафонтен.

Потом, ударив себя по лбу, он добавил:

– Ты всегда будешь ослом, Жан де Лафонтен!

– Что вы говорите, друг мой? – спросил Мольер, подходя к Лафонтену.

82